|
«На первый, поверхностный взгляд обращение Андрея Кончаловского к прозе Ивана Тургенева выглядит компромиссом – желанием дистанцироваться от злобы дня, что привело к трудностям с предыдущей постановкой. Желанием погрузиться в мир отечественной литературной классики (вполне позволявшей, заметим, остро высказаться о современности), демонстративно отстранившись от социально-политической проблематики. «Дворянское гнездо» радикально отличается не только от «Истории Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» /1966/, но также от сурового, экспрессивного «Первого учителя» /1965/, основанного на повести Чингиза Айтматова. Между тем невольно закрадывается подозрение, что сам этот жест режиссёра если и не содержал открытый вызов, то по меньшей мере выражал тягу к лёгкому фрондёрству. Стоит ли удивляться обстоятельной полемике на стыке киноведения и литературоведения, развернувшейся вокруг «Дворянского гнезда» на страницах профильных журналов и газет? Кончаловскому и Валентину Ежову предъявляли разные (в том числе вполне обоснованные) претензии, и, уж конечно, критики не могли обойти молчанием колоссальные усилия авторов по воссозданию на кинополотне идиллической картины помещичьего уклада. Ни дать ни взять – потерянный рай!
В подобных соображениях, бесспорно, наличествовала доля истины. Георгий Рерберг ни в одном из фильмов (включая даже шедевр «Зеркало» /1975/) не передал красоту русской природы – в благодатную летнюю пору – так заразительно и упоённо. Не меньше поражает дотошность сотрудников художественного департамента, уделивших исключительное внимание аутентичности предметов материальной культуры. Один только кадр, когда Фёдор Иванович в расстроенных чувствах открывает заколоченное окно и берёт в руки старую книгу, покоившуюся в пыли и паутине, потребовал длительной, кропотливой подготовки. Обозначенная тенденция достигает апогея в виртуозном финальном эпизоде с покупкой Лаврецким жеребца, за которого он, состязаясь с князем Нелидовым, немилосердно переплачивает. Даром что импровизированные аукционные торги, перемежающиеся выяснением отношений со сватающимся к Лизе Владимиром Паншиным, завершаются курьёзно: дворянин (впрочем, не стесняющийся происхождения матушки из дворовых девок) оказывается буквально вымазан в грязи с ног до пят. Заметим мимоходом, что Никита Михалков впоследствии не раз повторял с небольшими вариациями (чтобы не сказать – «эксплуатировал») типаж, так удачно найденный под руководством старшего брата.
Впрочем, здесь нужно иметь в виду, что за литературный текст был положен в основу киноленты. «Дворянское гнездо» /1859/ заметно выделяется на фоне других романов Ивана Сергеевича своей, скажем так, аполитичностью – отрешённостью от тех «проклятых» вопросов, какие ставил ребром XIX век. Кинематографисты как раз точно уловили элегическое настроение, свойственное первоисточнику, появившемуся незадолго до отмены крепостного права и отразившему подспудную тоску по безмятежно-счастливому прошлому, даже если оно, это самое прошлое, существовало лишь в прекраснодушных фантазиях представителей провинциальной аристократии. И всё-таки тургеневский Лаврецкий не ударяется в маниловщину!
Творчество нашего выдающегося соотечественника (не в последнюю очередь именно рассматриваемое произведение, влияние которого обнаруживают даже у Джозефа Конрада и Генри Джеймса) покорило просвещённую Европу глубиной постижения внутреннего мира человека – осмыслением феноменов психики задолго до формирования соответствующего научного знания. Данная сторона книги пришлась очень кстати на излёте шестидесятых годов двадцатого столетия, когда новейшие открытия позволили уже средствами киноискусства погрузиться в бездну людской души, маящейся, ищущей, не находящей покоя. Для себя (и, разумеется, для сограждан из необъятного Советского Союза) спасением от некоммуникабельности, вскрытой коллегами по ту сторону «железного занавеса», Андрей Кончаловский находил в любви к Родине, о чём Фёдор Иванович прямо высказывается в символичных финальных кадрах. Мотив слишком часто повторялся у режиссёра, чтобы заподозрить его в неискренности, несмотря на то что отъезд в США (отъезд хотя и легальный, но с твёрдым намерением закрепиться на чужбине, пробившись в голливудскую киноиндустрию) не очень вяжется с такими взглядами. Напоследок нельзя не отметить, что фильм оказался сравнительно тепло встречен широким зрителем (16,5 млн. проданных билетов), в отличие от экранизации чеховского «Дяди Вани», увидевшей свет годом позже.»(с)👍
|
