Ритуальный актСтоит, пожалуй, согласиться с Тимом Ротом, сказавшим в интервью, что главным в этом фильме является музыка, отодвинувшая на второй план историю внезапного исчезновения и последующие поиски молодого скрипача-виртуоза, так и не появившегося на сцене в день своего долгожданного дебюта перед собравшейся ради него лондонской публикой, чем свёл в могилу приютившего его импрессарио и перевернул жизнь своего ближайшего друга, брошенного им в недоумении и с чувством вины. Так получилось, хотя могло быть совсем иначе.
Роман Нормана Лебрехта имел несколько сюжетных линий, но в фильме доминирующей темой стал холокост евреев, трагические последствия которого продолжились трагедиями тех, кто избежал печальной участи узников концлагерей и гетто, как это случилось с Довидлом, Мотэлом и его отцом, сражённым обрушившимся на них горем, подтолкнувшим одного к бегству, а другого - к поискам, растянувшимся на тридцать с лишним изнурительных лет.
С началом поисков происходит разрыв в рассказе о судьбах главных героев, чья юность и молодость проходят с появлением печального Тима Рота, спорящего со своей женой, уговаривающей постаревшего Мотэла бросить дурацкую затею найти пропавшего брата, не понимающего её раздражения от перспективы вновь увидеть своего знакомого, которого она знала не хуже, чем её несведущий в их отношениях муж.
Музыка даёт шикарный пролог этой картине: короткое скрипичное соло Люка Дойла - и восхищение в глазах Миши Хендли - по рукам скрипача видно, что это не подделка, а по поведению - перед нами самодостаточный наглец просто созданный для этой роли, владеющий не только инструментом, но и совпадающий со своим персонажем дерзостью поведения невесёлого мальчика, расстроенного плохими новостями с оккупированных территорий. И разумеется - дуэль двух виртуозов в бомбоубежище не может оставить равнодушным.
Однако, оставив позади молодость и дерзость, фильм резко теряет темп, превращая просмотр в томительное ожидание развязки с вполне вызревшим пониманием патетического финала с музыкальным воплощением трагедии, доведённой до ритуальной акции, имеющей разрушительные последствия для действующих в нём лиц, кое-как вписывающихся в контекст скомканной драмы, где под самый занавес на Мотэла сваливается груз печального знания, множащего и так многие противоречия в образе взрослого Довидла, отмеченного своеобразной формой горестного безумия, которое, сопоставляя с клиническим сумасшествием Вешлера (парня с которым он устроил мальчишеский консерваторский баттл во время налёта), надо бы признать следствием одной причины, хотя на деле это выглядит предательством и изменой, впечатление от которых ещё более усугубляется произвольным отказом Довидла от религии и обращением к ней вновь, отчего спрятавшемуся за бородой ортодоксального еврея Клайву Оуэну достаётся уже не персонаж а инструмент, из которого извлекают поминальную мелодию под названием «Песня имён».